Vaporwave как последняя стадия распада техно оптимизма
Если говорить об эпохе конца 20 - начала 21-го века в ее эстетическом выражении, то можно разделить ее на три стадии, характеризующиеся степенью оптимизма человечества по отношению к технологиям и тому будущему, которое они несут. Y2K футуризм, господствовавший в конце 90-ых прямо перед сменой тысячелетий, строился на предвкушении будущего, хоть и выражал некоторые расплывчатые опасения перед чем-то, с чем мы еще не были до конца знакомы. Frutiger Aero, визуальных стиль которого разделяли операционные системы первых айфонов, Windows Vista и 7 - уже продавал нам будущее как цифровую, комфортную и экологичную утопию. Третьей же и заключительной стадией техно-оптимизма тех лет, а точнее, его распада, стал Vaporwave - эстетика, возникшая, как реакция на то, что обещанное будущее не сбылось, и скорее всего, никогда не наступит.
Vaporwave зародился в 2010-2012 годах, став одновременно музыкой, арт-направлением, мемом и культурным комментарием. Его создавали миллениалы, которых вырастили на обещании получить все, что они захотят при условии усердной работы, но по потребительскому раю сначала ударили самолеты, врезавшиеся во Всемирный торговый центр, потом лопнувший ипотечный кризис 2008 года, а затем его осколки окончательно похоронили биг тех корпорации, установившие слежку, прекариат и огромную пропасть между классами.
Все это заставило молодое разочарованное поколение обратиться к прошлому. Но почему именно к эпохе 1980-ых, в которой миллениалов не было вовсе?
Vaporwave зародился в 2010-2012 годах, став одновременно музыкой, арт-направлением, мемом и культурным комментарием. Его создавали миллениалы, которых вырастили на обещании получить все, что они захотят при условии усердной работы, но по потребительскому раю сначала ударили самолеты, врезавшиеся во Всемирный торговый центр, потом лопнувший ипотечный кризис 2008 года, а затем его осколки окончательно похоронили биг тех корпорации, установившие слежку, прекариат и огромную пропасть между классами.
Все это заставило молодое разочарованное поколение обратиться к прошлому. Но почему именно к эпохе 1980-ых, в которой миллениалов не было вовсе?
Визуальный стиль Vaporwave складывается из смеси корпоративного smooth jazz 70–80-х, который звучал в торговых центрах, аэропортах и кабинетах врачей, лифтовой музыки и R&B, замедленного и нарезанного в стиле chopped and screwed. Его язык опирается на переработку киберпанковской образности, возвращение эстетики Memphis, а позднее — Frutiger Aero, обрамляющих потребительскую визуальность 1980–2000-х. Все это превращается в гипернасыщенный глянец, покрывающий коридоры, лифты, автострады, гипермоллы и офисные пространства, населяющие мир vaporwave.
Если говорить строго, 1980-ые были последним десятилетием, когда миру казалось, что все будет хорошо. Это было время до интернета, глобализации и осознания надвигающейся экологической катастрофы. Консьюмеризм тогда стал официальной идеологией, вытекающей из политики Рейгана и Тэтчер. Экономическая trickle-down-theory предполагала, что если дать богатым возможность зарабатывать без ограничений, блага будут естественным образом стекать вниз и просачиваться во все слои общества, и хотя эта схема не стала работать, как было заявлено, модель создала целое десятилетие показного процветания.
Дерегуляция финансов превратила Уолл-стрит в казино с неограниченными ставками - появились новые инструменты — мусорные облигации, когда компании покупались в долг, потрошились ради прибыли и выбрасывались. Фраза Гордона Гекко из фильма 1987 года "жадность - это хорошо" стала лозунгом целого поколения яппи - young urban professionals. Его образ - молодой, агрессивный, в дорогом костюме, с кирпичом мобильного телефона, на работе с семи утра - его успех определяется маркой часов и этажом офиса. Он готов на все ради прибыли.
Корпорации начали строить свою мифологию вокруг гимнов, тимбилдингов и идеи о том, что компания - это семья, а реклама стала продавать идентичность. Купи это - и станешь тем, кем хочешь быть.
Если говорить строго, 1980-ые были последним десятилетием, когда миру казалось, что все будет хорошо. Это было время до интернета, глобализации и осознания надвигающейся экологической катастрофы. Консьюмеризм тогда стал официальной идеологией, вытекающей из политики Рейгана и Тэтчер. Экономическая trickle-down-theory предполагала, что если дать богатым возможность зарабатывать без ограничений, блага будут естественным образом стекать вниз и просачиваться во все слои общества, и хотя эта схема не стала работать, как было заявлено, модель создала целое десятилетие показного процветания.
Дерегуляция финансов превратила Уолл-стрит в казино с неограниченными ставками - появились новые инструменты — мусорные облигации, когда компании покупались в долг, потрошились ради прибыли и выбрасывались. Фраза Гордона Гекко из фильма 1987 года "жадность - это хорошо" стала лозунгом целого поколения яппи - young urban professionals. Его образ - молодой, агрессивный, в дорогом костюме, с кирпичом мобильного телефона, на работе с семи утра - его успех определяется маркой часов и этажом офиса. Он готов на все ради прибыли.
Корпорации начали строить свою мифологию вокруг гимнов, тимбилдингов и идеи о том, что компания - это семья, а реклама стала продавать идентичность. Купи это - и станешь тем, кем хочешь быть.
Ближе всего к образу процветающего завтрашнего дня подобралась Япония, ставшая второй экономикой мира, после краха Второй мировой войны. Sony, Toyota, Nintendo и Panasonic превзошли всех в электронике и автомобилестроении, а японские товары были синонимом качества и технологий будущего ровно до тех пор, пока процентные ставки по кредитам не поднялись и рынок недвижимости и фондовый рынок с крахом не обвалились.
Пока же этого не произошло, образ успешного человека подавался через телевидение и рекламу, в которых объекты получали ценность не от своих функций или затрат на производство, а от позиции внутри системы социальных значений. Богатство как естественное состояние красивых людей обладало своей атрибутикой - райские пальмы, мраморные бюсты, спортивные машины и вода FIJI были кирпичиками, из которых складывалась идентичность.
В своих "Симулякрах и симуляции" Жан Бодрийяр разработал понятия симулякра и гиперреальности, утверждая, что позднесовременные общества все больше организованы вокруг саморефлексивных знаков, оторванных от какого-либо стабильного референта. Проще говоря - образ продукта становится важнее самого продукта. Пальмы, Fiji и спорткары символизируют рай и изобилие, которых в реальности не существовало. Vaporwave прекрасно осознавал это положение дел будучи эстетикой ностальгии не по реальным 80-ым, а по образу, симулякру того времени - по будущему, которого не произошло.
Ощущение тоски и пустоты усиливалось тем, что атрибутика, точнее символы, помещались в бесконечные пустые пространства. Антрополог Марк Оже называл их non-places - пространства, лишенные устойчивой идентичности и памяти. Пространство возникает там, где есть практика обитания, где его проживают и наполняют смыслом. Non-place - это место транзита, выражающее опыт движения без принадлежности. В этом смысле стандартный набор vaporwave - аэропорты, торговые центры и офисные здания - идеальные кандидаты в non-places.
Пока же этого не произошло, образ успешного человека подавался через телевидение и рекламу, в которых объекты получали ценность не от своих функций или затрат на производство, а от позиции внутри системы социальных значений. Богатство как естественное состояние красивых людей обладало своей атрибутикой - райские пальмы, мраморные бюсты, спортивные машины и вода FIJI были кирпичиками, из которых складывалась идентичность.
В своих "Симулякрах и симуляции" Жан Бодрийяр разработал понятия симулякра и гиперреальности, утверждая, что позднесовременные общества все больше организованы вокруг саморефлексивных знаков, оторванных от какого-либо стабильного референта. Проще говоря - образ продукта становится важнее самого продукта. Пальмы, Fiji и спорткары символизируют рай и изобилие, которых в реальности не существовало. Vaporwave прекрасно осознавал это положение дел будучи эстетикой ностальгии не по реальным 80-ым, а по образу, симулякру того времени - по будущему, которого не произошло.
Ощущение тоски и пустоты усиливалось тем, что атрибутика, точнее символы, помещались в бесконечные пустые пространства. Антрополог Марк Оже называл их non-places - пространства, лишенные устойчивой идентичности и памяти. Пространство возникает там, где есть практика обитания, где его проживают и наполняют смыслом. Non-place - это место транзита, выражающее опыт движения без принадлежности. В этом смысле стандартный набор vaporwave - аэропорты, торговые центры и офисные здания - идеальные кандидаты в non-places.
Muzak Corporation официально называла себя "Международными специалистами по физиологическому и психологическому применению музыки". Они проводили исследования: медленная музыка заставляла людей делать покупки в более неспешном темпе, у покупателей в супермаркете под музыку Muzak снижалась частота моргания — классический признак трансового состояния. Моргание резко учащалось только у кассы, когда надо было платить.
Музыканты вроде Chuck Person (он же Daniel Lopatin, он же Oneohtrix Point Never) начали выпускать работы, где они сэмплировали музыку из торговых центров, корпоративные джинглы, лифтовый джаз и smooth jazz 80-х — замедляя их, растягивая, добавляя эффект reverb. В 2011 году Ramona Andra Langley под псевдонимом Vektroid выпустила альбом Floral Shoppe. Трек リサフランク420 / 現代のコンピュー ("Lisa Frank 420 / Modern Computing") стал самым узнаваемым vaporwave звуком в истории.
Музыканты вроде Chuck Person (он же Daniel Lopatin, он же Oneohtrix Point Never) начали выпускать работы, где они сэмплировали музыку из торговых центров, корпоративные джинглы, лифтовый джаз и smooth jazz 80-х — замедляя их, растягивая, добавляя эффект reverb. В 2011 году Ramona Andra Langley под псевдонимом Vektroid выпустила альбом Floral Shoppe. Трек リサフランク420 / 現代のコンピュー ("Lisa Frank 420 / Modern Computing") стал самым узнаваемым vaporwave звуком в истории.
POV: ты заходишь в офисное здание и пытаешься помахать охраннику “доброе утро”, держа в одной руке стакан кофе, а в другой кожаный портфель. Охранник улыбается, машет в ответ и нажимает кнопку, открывая дверь, и ты успеваешь к лифту прямо перед тем, как он закроется. Утром пришёл квартальный отчёт по продажам, и твоё имя в самом верху списка. Ассистентка твоего начальника помогает тебе посчитать, каким будет бонус. “Поздравляю”, — говорит она
@ericadB412
Вернемся к техно-оптимизму. В визуальном языке vaporwave есть еще один немаловажный слой - цифровой артефакт - глитч, пиксели, VHS помехи, ретро-тех mac classic, windows 95, crt мониторы - элементы, выражающие тот самый техно-оптимизм, который витал в воздухе, но не сбылся. Глитч и помехи - это честность машины. Есть конкретный теоретик — Роза Менкман, написавшая "Манифест глитча" в 2010 году - буквально одновременно с рождением vaporwave. Она описывала глитч как момент истины медиума: артефакт показывает, что система - это не реальность. Пиксельный распад - это технология в момент своей уязвимости. Цифровой след в vaporwave - это своего рода память системы о самой себе, попытка медиума сохранить собственное прошлое, даже если изначально оно было искусственным.
