Vogue в Ватикане: Почему мода одержима религиозными образами
«Истинная тайна мира — это видимое, а не невидимое»
Портрет Дориана Грея
Весной 2018 года на ежегодном балу Met Gala — самом театральном и экстравагантном событии модного мира — знаменитости появились на красной дорожке в образах, которые скорее напоминали церковную процессию, чем светскую вечеринку. Рианна носила на голове папскую митру, Лили Коллинз выбрала образ шикарной монахини, Джаред Лето и Лана Дель Рей появились в образах Иисуса и Марии в стиле Gucci.
Формально повод был вполне благопристойный: открытие выставки «Небесные тела: мода и католическое воображение» в нью-йоркском Метрополитен-музее. Выставка была посвящена влиянию католической эстетики на моду — и стала самой посещаемой в истории музея. За несколько месяцев ее увидели более 1,6 миллиона человек, больше, чем когда-то пришли посмотреть на сокровища Тутанхамона.
Зрителей привлекали не только бархатные мантии, золотые тиары и литургические одежды из ватиканских архивов. Как и следовало ожидать, реакция оказалась бурной. Одни называли происходящее кощунством — превращением священных символов в гламурный карнавал. Другие, напротив, видели в этом естественное продолжение давней связи между церковной эстетикой и искусством.
Любопытно, что сама Католическая церковь не только не протестовала, но и участвовала в проекте. Ватикан предоставил для выставки десятки папских облачений, а на открытии присутствовал кардинал Нью-Йорка Тимоти Долан. В интервью он заметил, что католическая традиция всегда была связана с поиском красоты — и если мода хочет говорить на этом языке, в этом нет ничего предосудительного.
Если внимательно посмотреть на историю, становится ясно: задолго до появления подиумов, глянцевых журналов и модных домов одна институция уже прекрасно понимала силу одежды. Это была церковь.
Начиная примерно с XIII века католическая церковь строго регулировала внешний вид духовенства. Священнослужители, позабыв об обете бедности, должны были носить касоки, моцетты, биретты, литургические плащи и мантии из роскошных тканей и сложных орнаментов. Каждый элемент облачения и даже способ его ношения имели свое значение. Система была настолько точной, что по одежде можно было мгновенно определить ранг человека внутри церковной иерархии.
Великолепие церковных одежд выполняло вполне конкретную функцию. Они должны были визуально воплощать идею сакрального - внушать благоговение и формировать ощущение священного пространства.
Если убрать религиозный контекст, в этой системе легко узнать знакомые механизмы моды. Здесь есть строгий дресс-код, символика тканей и цветов, демонстрация статуса и принадлежности к определенному сообществу. Одежда выполняет ту же функцию, что и в любой современной культурной системе: она говорит за человека еще до того, как он произнесет хотя бы слово.
Одним из самых радикальных обращений к религии в моде стали показы Александра Маккуина. Для него католическая символика была способом говорить о вине, искуплении и страхе перед историей.
В 1996 году Маккуин представил коллекцию Dante, один из самых мрачных и самых интеллектуальных показов в истории моды. Шоу прошло в англиканской церкви Christ Church в Спиталфилдсе — районе Лондона, где когда-то жили гугеноты и куда столетиями стекались мигранты. На подиум, выстроенный в форме креста, выходили модели в коронах из терновника, масках с распятием и викторианских траурных корсетах.
Коллекция вышла меньше чем через год, после окончания Боснийской войны - религиозного конфликта, который привел к единственному геноциду в Европе после Второй Мировой. Маккуин сам объяснил свой замысел: «Я думаю, что религия стала причиной каждой войны в мире — именно поэтому я показал коллекцию в церкви».
Любопытно, что сама Католическая церковь не только не протестовала, но и участвовала в проекте. Ватикан предоставил для выставки десятки папских облачений, а на открытии присутствовал кардинал Нью-Йорка Тимоти Долан. В интервью он заметил, что католическая традиция всегда была связана с поиском красоты — и если мода хочет говорить на этом языке, в этом нет ничего предосудительного.
Если внимательно посмотреть на историю, становится ясно: задолго до появления подиумов, глянцевых журналов и модных домов одна институция уже прекрасно понимала силу одежды. Это была церковь.
Начиная примерно с XIII века католическая церковь строго регулировала внешний вид духовенства. Священнослужители, позабыв об обете бедности, должны были носить касоки, моцетты, биретты, литургические плащи и мантии из роскошных тканей и сложных орнаментов. Каждый элемент облачения и даже способ его ношения имели свое значение. Система была настолько точной, что по одежде можно было мгновенно определить ранг человека внутри церковной иерархии.
Великолепие церковных одежд выполняло вполне конкретную функцию. Они должны были визуально воплощать идею сакрального - внушать благоговение и формировать ощущение священного пространства.
Если убрать религиозный контекст, в этой системе легко узнать знакомые механизмы моды. Здесь есть строгий дресс-код, символика тканей и цветов, демонстрация статуса и принадлежности к определенному сообществу. Одежда выполняет ту же функцию, что и в любой современной культурной системе: она говорит за человека еще до того, как он произнесет хотя бы слово.
Одним из самых радикальных обращений к религии в моде стали показы Александра Маккуина. Для него католическая символика была способом говорить о вине, искуплении и страхе перед историей.
В 1996 году Маккуин представил коллекцию Dante, один из самых мрачных и самых интеллектуальных показов в истории моды. Шоу прошло в англиканской церкви Christ Church в Спиталфилдсе — районе Лондона, где когда-то жили гугеноты и куда столетиями стекались мигранты. На подиум, выстроенный в форме креста, выходили модели в коронах из терновника, масках с распятием и викторианских траурных корсетах.
Коллекция вышла меньше чем через год, после окончания Боснийской войны - религиозного конфликта, который привел к единственному геноциду в Европе после Второй Мировой. Маккуин сам объяснил свой замысел: «Я думаю, что религия стала причиной каждой войны в мире — именно поэтому я показал коллекцию в церкви».
Немного другой подход к этой теме появляется у Жан-Поля Готье. Он не пытался найти в ней глубокие смыслы - религиозное искусство интересовало его исключительно как визуальный язык.
В коллекции Virgins Готье берет один из самых устойчивых образов христианской традиции — фигуру Девы Марии — и превращает его в противоречивый культурный архетип. Модели выходили в платьях, напоминающих ризы и облачения святых, с декоративными нимбами, создававшими образы статуй и богинь.
На показ Жан-Поль Готье пригласил парижскую королеву стриптиза и одел ее в один из девственных образов. Возможно, это было высказывание о покаянии и искуплении. Но скорее всего - типичный для дизайнера провокационный жест.
В коллекции Virgins Готье берет один из самых устойчивых образов христианской традиции — фигуру Девы Марии — и превращает его в противоречивый культурный архетип. Модели выходили в платьях, напоминающих ризы и облачения святых, с декоративными нимбами, создававшими образы статуй и богинь.
На показ Жан-Поль Готье пригласил парижскую королеву стриптиза и одел ее в один из девственных образов. Возможно, это было высказывание о покаянии и искуплении. Но скорее всего - типичный для дизайнера провокационный жест.
Дольче и Габбана, выросшие на Сицилии, обратились в своем творчестве к Византийской Империи - времени, когда искусство было напрямую вдохновлено христианской религией и выражалось в мозаиках с золотым фоном и огромных ликах святых, застывших в нечеловеческом величии.
Их коллекция Tailored Mosaic / Fall-Winter 2013/14 пронизана визуальными образами итальянского католицизма, наполненного зрелищными процессиями, золотыми статуями, украшенными алтарями и женщинами в черных кружевных вуалях на воскресной мессе.
В отличие от Маккуина и Готье, для Дольче обращение к религии - это не что-то абстрактное и концептуальное. Это буквально конкретные церкви, мимо которых он ходил ребенком.
Их коллекция Tailored Mosaic / Fall-Winter 2013/14 пронизана визуальными образами итальянского католицизма, наполненного зрелищными процессиями, золотыми статуями, украшенными алтарями и женщинами в черных кружевных вуалях на воскресной мессе.
В отличие от Маккуина и Готье, для Дольче обращение к религии - это не что-то абстрактное и концептуальное. Это буквально конкретные церкви, мимо которых он ходил ребенком.
Одна из самых, пожалуй, радикальных коллекций, объединяющих высокую моду с христианством, принадлежит Рику Оуэнсу. Ее название Gethsemane отсылает к Гефсиманскому саду — месту, где Иисус провел ночь перед арестом. В христианской традиции это момент крайнего человеческого страха: мгновение, когда божественное существо переживает сомнение и одиночество.
Он взял этот образ как метафору — место тревожного ожидания перед финальной катастрофой и примерил его на все человечество. Показ вышел в 2021 году - весьма неспокойное время. Действие развернулось на пустынном военном пирсе, уходящем прямо в серые, тяжелые воды Адриатического моря. Модели выходили в плотно облегающих боди, массивных сапогах и масках-вуалях, усиливающих ощущение ритуала и изоляции. Гипертрофированные плечи становились архитектурным воплощением защиты перед лицом неопределенности.
«Мы все живем в напряженный период истории, ожидая развязки — катастрофической или рациональной — в подвешенности, которая ощущается почти библейской по своей драме».
Он взял этот образ как метафору — место тревожного ожидания перед финальной катастрофой и примерил его на все человечество. Показ вышел в 2021 году - весьма неспокойное время. Действие развернулось на пустынном военном пирсе, уходящем прямо в серые, тяжелые воды Адриатического моря. Модели выходили в плотно облегающих боди, массивных сапогах и масках-вуалях, усиливающих ощущение ритуала и изоляции. Гипертрофированные плечи становились архитектурным воплощением защиты перед лицом неопределенности.
«Мы все живем в напряженный период истории, ожидая развязки — катастрофической или рациональной — в подвешенности, которая ощущается почти библейской по своей драме».
За свою историю высокая мода обращалась не только к христианским религиозным символам. И находила не только положительные отзывы.
15 января 1994 года Карл Лагерфельд представил весеннюю кутюрную коллекцию Chanel. Клаудия Шиффер вышла на подиум в вечернем платье с глубоким декольте на котором сияла жемчужная арабская вышивка. На ткани была фраза из двух аятов Корана — «и они на верном пути».
15 января 1994 года Карл Лагерфельд представил весеннюю кутюрную коллекцию Chanel. Клаудия Шиффер вышла на подиум в вечернем платье с глубоким декольте на котором сияла жемчужная арабская вышивка. На ткани была фраза из двух аятов Корана — «и они на верном пути».
Реакция последовала незамедлительно. После показа Лагерфельд получал угрозы убийством и был вынужден нанять телохранителя для Шиффер. Глава индонезийского совета мусульманских богословов заявил, что это «оскорбление религии», и пригрозил бойкотом экспорта Chanel в мусульманские страны. В ответ Chanel объявил, что три существующих платья будут сожжены.
Для самого Лагерфельда арабская вязь была лишь красивым узором, но незнание не спасло его от последствий.
В отличие от него, британский дизайнер Хусейн Чалаян прекрасно осознавал, что делает. В своей коллекции Between он хотел выразить собственный опыт взросления внутри мусульманской культуры и то, что за любой одеждой, будь то строгий костюм западной женщины или никаб, скрывается одна и та же человеческая сущность, а наша идентичность — это хрупкая конструкция, которую мы вынуждены носить на себе.
Показ завершился шестью моделями в чадрах разной длины. Первая была полностью закрыта — с головы до пят. Каждая следующая модель была одета в прогрессивно более короткий чадор, пока последняя не оказалась полностью обнажена ниже подбородка. Показ не вызвал массовых протестов мусульман, как можно было ожидать, но стал причиной множества вопросов.
Для самого Лагерфельда арабская вязь была лишь красивым узором, но незнание не спасло его от последствий.
В отличие от него, британский дизайнер Хусейн Чалаян прекрасно осознавал, что делает. В своей коллекции Between он хотел выразить собственный опыт взросления внутри мусульманской культуры и то, что за любой одеждой, будь то строгий костюм западной женщины или никаб, скрывается одна и та же человеческая сущность, а наша идентичность — это хрупкая конструкция, которую мы вынуждены носить на себе.
Показ завершился шестью моделями в чадрах разной длины. Первая была полностью закрыта — с головы до пят. Каждая следующая модель была одета в прогрессивно более короткий чадор, пока последняя не оказалась полностью обнажена ниже подбородка. Показ не вызвал массовых протестов мусульман, как можно было ожидать, но стал причиной множества вопросов.
А почему вообще одни религиозные символы воспринимаются как эстетика, а другие — как оскорбление?
Католицизм, особенно его западная ветвь, прошел через столетия визуальной институционализации. Эта религия веками доминировала в культуре, оказывая прямое влияние и на моду и на искусство. Крест носили рок-звезды с 70-х, Мадонна превратила распятие в поп-икону, католические мотивы десятилетиями мелькали в кино, музыке, рекламе. К 90-ым западная аудитория уже имела встроенный контекст для игры с католической образностью.
С религиями находящимися вне этого культурного круга все обстоит иначе. Исламская, иудейская, и другие образности не проходили через длительный процесс секуляризации. Для такого зрителя игра с религиозными мотивами выглядит не как эстетический жест а как вырывание сакрального объекта из живого контекста.
Если уж совсем просто - распятие стало модным, потому что западный мир давно перестал сжигать людей за его неподобающее ношение.
И все же - почему мир моды так одержим религией?
Долгое время социологи, изучавшие одежду, и социологи, изучавшие тело, работали в разных комнатах и почти не разговаривали друг с другом. Первые писали про моду, крой и ткани, вторые — про жесты, восприятие тела и насилие над ним. Затем, в 2000-ом году в своей книге The Fashioned Body, британская исследовательница Джоан Энтуистл задалась крайне логичным вопросом: Как мы можем говорить о теле, игнорируя тот факт, что в обществе оно всегда одето? И как мы можем говорить об одежде, игнорируя то, что она висит на живом, дышащем, двигающемся теле?
Энтуистл утверждает: выбирая те или иные вещи, мы конструируем себя так же, как через язык или поведение. Наше внутреннее состояние, убеждения, протест или принадлежность к группе обретают материальную форму именно в тот момент, когда мы надеваем что-то на себя.
Мода так легко обращается с религиозными образами, потому что религия веками занималась тем же самым: превращала материальные предметы в носителей духовного смысла.
Католицизм, особенно его западная ветвь, прошел через столетия визуальной институционализации. Эта религия веками доминировала в культуре, оказывая прямое влияние и на моду и на искусство. Крест носили рок-звезды с 70-х, Мадонна превратила распятие в поп-икону, католические мотивы десятилетиями мелькали в кино, музыке, рекламе. К 90-ым западная аудитория уже имела встроенный контекст для игры с католической образностью.
С религиями находящимися вне этого культурного круга все обстоит иначе. Исламская, иудейская, и другие образности не проходили через длительный процесс секуляризации. Для такого зрителя игра с религиозными мотивами выглядит не как эстетический жест а как вырывание сакрального объекта из живого контекста.
Если уж совсем просто - распятие стало модным, потому что западный мир давно перестал сжигать людей за его неподобающее ношение.
И все же - почему мир моды так одержим религией?
Долгое время социологи, изучавшие одежду, и социологи, изучавшие тело, работали в разных комнатах и почти не разговаривали друг с другом. Первые писали про моду, крой и ткани, вторые — про жесты, восприятие тела и насилие над ним. Затем, в 2000-ом году в своей книге The Fashioned Body, британская исследовательница Джоан Энтуистл задалась крайне логичным вопросом: Как мы можем говорить о теле, игнорируя тот факт, что в обществе оно всегда одето? И как мы можем говорить об одежде, игнорируя то, что она висит на живом, дышащем, двигающемся теле?
Энтуистл утверждает: выбирая те или иные вещи, мы конструируем себя так же, как через язык или поведение. Наше внутреннее состояние, убеждения, протест или принадлежность к группе обретают материальную форму именно в тот момент, когда мы надеваем что-то на себя.
Мода так легко обращается с религиозными образами, потому что религия веками занималась тем же самым: превращала материальные предметы в носителей духовного смысла.
