Мы все итак живём в Backrooms — вот почему

29 мая 2026 года в прокат вышел фильм, у которого нет злодея. Нет серийного убийцы, нет призрака с историей, нет монстра с мотивацией. Страшное в «Backrooms» — это само место: бесконечные коридоры с желтыми стенами, гудящие лампы дневного света, влажный ковер, отсутствие окон и выхода. Фильм режиссера Кейна Парсонса, двадцатилетнего ютубера, ставшего дебютантом A24, собрал 118 миллионов долларов за неделю проката — и его центральным страхом стало не то, что происходит внутри, а сам факт пространства.

Точка входа в этот лабиринт — подсобка мебельного магазина. Выбор невероятно точный, почти теоретический: трудно придумать более совершенный образ не-места, чем торговый зал, где все маршруты предопределены, ни с кем нельзя установить реального контакта, а само пространство существует только для того, чтобы через него пройти.

Но чтобы понять, почему Backrooms так точно бьет в нерв целого поколения, нужно вернуться на тридцать лет назад — к тонкой книге французского антрополога, написанной в то время, когда никакого интернета еще не было.

«Не-места» начинаются с пролога, который сам по себе является маленьким шедевром антропологической прозы. Некий Пьер Дюпон снимает деньги в банкомате. Едет по автостраде. Проходит регистрацию в аэропорту Руасси. Покупает дьюти-фри. Его карта принята. Его багаж принят. Его личность — зарегистрирована.

И именно тогда, пишет Оже, он чувствует странное облегчение: «теперь, когда он оформлен, его личность зарегистрирована, посадочный талон у него в кармане, ему не нужно ничего делать, кроме как ждать последовательности событий». Он существует как набор данных. Он — корректный пассажир. Он — никто конкретный.

Оже противопоставляет «антропологическое место» и «не-место». Первое — деревня, рынок, храм, дом — несет в себе историю, идентичность и отношения. Второе — аэропорт, автострада, торговый центр, банкомат — функционирует, не накапливая ничего человеческого. Каждый, кто проходит через него, оставляет только данные — не след.

Само по себе это разграничение могло бы остаться академической абстракцией. Но Оже формулирует его в момент, когда не-места начинают поглощать значительную часть человеческого времени. Он называет этот процесс сверхсовременностью — и диагностирует три ее избытка: избыток событий (история ускоряется), избыток пространств (функциональных, транзитных, одинаковых) и избыток индивидуализма (атомизация вместо сообщества).

Пустой торговый центр ночью. Коридор отеля на рассвете. Школьный холл летом. Парковка в пять утра, когда ни одной машины. Каждый знает это ощущение — знакомое место, из которого выкачали все привычное содержание, и оно вдруг смотрит на тебя как-то не так.

В 2022 году психологи Александр Диль и Майкл Льюис из Кардиффского университета провели исследование, результаты которого были опубликованы в Journal of Environmental Psychology. Они показывали испытуемым изображения «лиминальных пространств» — так в интернет-культуре называют пустые транзитные зоны — и фиксировали реакции. Вывод: лиминальные пространства вызывают дискомфорт по той же механике, что и «зловещая долина» в робототехнике. Знакомые паттерны архитектуры, из которых изъяты люди и функция, воспринимаются как что-то «почти правильное» — и именно это «почти» и пугает.

Зловещая долина — термин, изначально описывавший роботов, чье сходство с человеком достигает некоего порога и вызывает отвращение вместо симпатии. Оказывается, здания работают так же. Школьный коридор без детей — это архитектурный манекен с мертвыми глазами.

Оже, однако, не говорит о страхе. Он говорит об анонимности. Не-место не пугает Пьера Дюпона — оно его освобождает. В аэропорту он наконец один. Никаких обязательств, никакой истории, никакой роли — только посадочный талон и Гайдн в наушниках. Жуткая долина архитектуры наступает тогда, когда человек вдруг остается в не-месте без этой защитной оболочки транзита.

Именно это и есть Backrooms.

Миф о Backrooms родился в 2019 году на имиджборде 4chan, когда кто-то опубликовал фотографию желтого офисного коридора с подписью: «Если не проявить достаточной осторожности и упасть из реальности, будучи в неподходящем месте, то вы окажетесь в закулисье, где будет только запах ветхого влажного ковра, безумие однотипных желтых обоев и приблизительно полтора миллиарда километров случайным образом совмещенных пустых комнат. И упаси вас Господь, если вы услышите, как что-то бродит поблизости, ведь это означает, что оно уже слышало вас...» В 2022 году Кейн Парсонс снял серию found footage видео об этом пространстве, которая набрала 190 миллионов просмотров на YouTube. Теперь — фильм A24.

Оже описывал аэропорт как временный контракт: ты анонимен, но ты летишь куда-то. У транзита есть конец. Ужас Backrooms в том, что это транзит без конца. Не-место, ставшее тотальным.

Сравните с Оже: не-место определяется не тем, что в нем есть, а тем, чего в нем нет — истории, отношений, идентичности. Backrooms довел этот принцип до физического ужаса: там нет не только истории — там нет самого пространства-за-пределами. Нет внешнего мира, от которого не-место отличало бы себя.

Не только Оже думал об этом. В 1995 году нидерландский архитектор Рем Колхас опубликовал эссе «Дженерик-сити», в котором утверждал: современный город — это аэропорт. Везде одинаковый. Стеклянные фасады, торговые атриумы, хабы. Колхас воспринимал это без элегии — почти с восторгом. Унификация пространства освобождает от груза идентичности, которая всегда была чьей-то властью над кем-то другим.

Но Колхас писал в эпоху оптимизма глобализации. Backrooms — это тот же «Дженерик-сити», увиденный глазами поколения, которое выросло уже внутри этой унификации и не чувствует в ней свободы. Только ловушку.

Оже писал книгу в 1992 году. Браузер Mosaic появится только в следующем году. Когда он описывал Пьера Дюпона, листающего журнал в самолёте между Бейрутом и Бомбеем, он думал о физических пространствах. Но его концепция оказалась пугающе применима к тому, что появилось позже.

Интернет — особенно в форме, которую он принял к 2010-м — это не-место в чистом виде. Ты заходишь в него анонимно (или под псевдонимом). Ты всегда в транзите — от одного контента к другому. Ты не оставляешь следа в пространстве, только данные о себе. Ты редко с кем всречаешься там по-настоящему. Время в нем не накапливается в историю, а сбрасывается в ленту.

Бауман, думая о социальных сетях, говорил: разница между сообществом и сетью в том, что ты принадлежишь сообществу, а сеть принадлежит тебе. Но именно это и делает ее не-местом — она - функциональное пространство, в котором нельзя по-настоящему жить. Но почему-то, мы все это делаем.

Здесь и возникает матрешка: интернет как не-место породил миф о не-месте (Backrooms), который стал фильмом, распространяемым через стриминг и кинотеатры — еще два не-места. Поколение, чья первичная среда — это среда без памяти и без отношений, создало об этой среде жанр ужасов. Это не совпадение.

Здесь необходимо остановиться и задать неудобный вопрос. У концепции Оже есть слабое место, которое исследователи не раз указывали: это взгляд из бизнес-класса.

Пьер Дюпон — белый французский менеджер, летящий по делам фирмы. Для него аэропорт — временная анонимность, приятная передышка перед следующим актом богатой жизни. Но для уборщицы терминала, для работника склада в торговом центре, для курьера, который весь день мотается по лиминальным дорогам — это не транзит. Это их место. Со своей иерархией, историей, отношениями, юмором и болью.

Не-место — привилегированная оптика. Видеть пространство как лишенное смысла может только тот, у кого есть другое место, куда возвращаться. Backrooms, кстати, демократизирует эту оптику: в нем все одинаково потеряны, независимо от класса. Может быть, именно поэтому он так резонирует.

Но если отставить критику в сторону и вернуться к феномену — почему именно сейчас? Почему двадцатилетний ютубер снимает хоррор о пустых коридорах, и это собирает 118 миллионов долларов?

Потому что большинство людей, купивших билет на этот фильм, провели значительную часть своей жизни в не-местах. Они ходили в торговые центры, которые везде одинаковые. Они летели в аэропорты, неотличимые друг от друга. Они провели тысячи часов в интернете, который не помнит их так, как помнила бы деревня или квартал. Они выросли в мире, где функция вытеснила присутствие.

И когда им показывают ужас в виде бесконечного пустого коридора с желтыми стенами — они узнают его. Не потому что никогда не видели такого места. А потому что видели его слишком много раз.